Из жизни Михаила Врубеля. «Другие певицы поют как птицы, а Надя поет как человек»
М. А. Врубель
История любви художника Михаила Врубеля и оперной певицы Надежды Забелы потрясает воображение. Оба были красивы, молоды, талантливы… и не могли не влюбиться друг в друга. Он восхищался ее исполнительским искусством, она – его пониманием, добротой и гениальностью как живописца. Они встретились впервые в 1896 году.
Встреча этих двух влюбленных в искусство произошла при следующих обстоятельствах. Антреприза Московской Частной оперы С. И. Мамонтова гастролировала в Петербурге в театре Панаева. Декоратор оперы - художник Коровин заболел, и Михаил Александрович был выписан из Москвы, чтобы заменить его... и здесь, на спектакле оперы Гумпердинка «Гензель и Грета» Врубель был очарован исполнением Н. И. Забела роли Греты, и тут же, со всею горячностью, выразил свой восторг... а она... просто не могла не быть очарованной им...
Невысокий, хрупкий, очень подтянутый и элегантный, с тонким, нервным лицом, «безукоризненными петербургскими манерами», - он пленил знаменитую певицу своей загадочностью и внутренним магнетизмом. Тем более, что Врубель был с детства пленен звуками музыки: его мачеха была талантливой пианисткой.
А однажды Константин Коровин его даже сравнил с Моцартом. «Глядя на Врубеля, - писал он, на его светлые волосы, желтоватые глаза, на его сдержанную скромность, я почему-то подумал: «это Моцарт»».
28 июля 1896 года в певица и художник, после довольно бурного развития отношений, поженились в Швейцарии (в Женеве), где жила мать невесты ради больной младшей дочери. После свадьбы молодые супруги переехали в Люцерн, где и закончили летний сезон. Художник оканчивал здесь свой труд над серией панно на тему из «Фауста» - заказ Морозова, начатый еще весной. После свадьбы Надежда Забела писала своей сестре: «Он необыкновенно кроткий и добрый, просто трогательный. Мне всегда с ним весело и удивительно легко. Я, безусловно, верю в его компетентность относительно пения, он мне будет очень полезен, и, кажется, что мне удается иметь на него влияние».
Со второй половины 90-х годов Врубель приступил к оформлению опер Н. А. Римского-Корсакова. Под впечатлением от опер, он написал в 1898 г. картину «Царевна Волхова», которая очень была связана с обликом его любимой жены.
В 1901 г. у Врубеля родился сын, но он родился с «первыми признаками дегенерациями» - раздвоенной верхней губкой. Это событие погрузило художника в такую печаль, что он всё более и более стал склоняться к написанию знаменитого «Демона». В 1902г. художник написал «Демона поверженного». Эта картина рождалась в невероятных творческих муках. Художник, писавший ее, тратил очень много сил. Сорок раз он ее переписывал. Однако, публика освистала задумку автора. И Врубель с горечью писал жене: «Зависть и глупость людская в один день по возвращении в Москву исковеркали меня».
С весны 1902 г. у Врубеля появились первые признаки душевной болезни, из-за которых ему на полгода приходится расстаться с близкими людьми – сестрой и женой. Первые четыре месяца болезни художник провел в лечебнице. С открытием Морозовской клиники, он был переведен в неё. С потерей сына у Врубеля начались атрофия и потеря аппетита, и такая изнуренность, что его приходилось возить в кресле.
С июня 1904 г. здоровье художника улучшилось. Интересно, что в последний период в клинике им был написан «Азраил». Для полного, однако, завершения лечения проф. Сербский советует Надежде Врубель перевести его на лето в один частный санаторий, находящийся в Петровском парке. Надо отдать должное супруге и сестре Врубеля, которые мужественно разделяли все его страдания.
Здесь он остается до осени, когда вместе с женой, получившей приглашение в состав труппы Мариинского театра, переехал в Петербург. Там они поселились в одном из ближайших к данному оперному театру домов, стоящем одним фасадом непосредственно за Консерваторией, другим выходящим на Екатерининский канал (№ 105). Здесь художник часто был окружен лицами из художественного и музыкального мира. Несмотря на все признаки прогрессирующей душевной болезни, Врубель был постоянно погружен в работу. Он написал «Жемчужину», которая по инициативе Дягилева появилась на выставке художественного товарищества «Мир искусства» в залах Академии художеств. Что же касается автопортрета, то, невзирая на энергичные настояния Дягилева, Врубель не пожелал сделать его объектом выставки, считая его вещью интимного характера, и даже, в горячности, чтобы окончательно выразить протест, быстрым движением снял часть красок с его лица…
Между тем все перипетии театра и выставок «Мира искусства» и затем «Исторического портрета» настолько поднимают нервную деятельность художника, уже значительно потрясенную предшествующими переживаниями, что в начале марта того же 1905 года равновесие его психики нарушается настолько, что с согласия его самого вызванный из Москвы Усольцев увёз его к себе.
Накануне отъезда (5 марта) Врубель пригласил своего друга юности Г. X. Весселя (брата мачехи) и своего любимого академического профессора П. П. Чистякова, желал видеть свою жену в костюме, в котором изобразил ее на холсте, работал над которым последнее время с лихорадочным жаром, и вообще как бы прощается с тем, что ему особенно близко и дорого. Затем поехал на выставку только что возникшего «Нового общества художников», привозит оттуда с собой художника Кардовского, радостно приветствует юное общество и восхищается внешностью его представителя. Вечером, в сопровождении доктора, отправился в Панаевский театр, куда приезжала встревоженная жена, и здесь, они виделись в последний раз (в нормальной жизни): там же, где они встретились в первый раз (он - как художник-декоратор, она - как исполнительница партии Греты). И вот наступил последний скорбный период жизни Врубеля, начинающийся опять страшным возбуждением, длящимся весну, лето и начало осени и сменяющимся затем подавленным, угнетенным состоянием духа. Доктор разрешил, наконец, свидания с больным, и жена с сестрой ездят по очереди навещать художника, пока в январе 1906 года не обнаружилась
опасность потери зрения.
Так как работа удерживала Надежду Забелу там, то пришлось сестре художника отправиться в Москву и после некоторого, довольно длительного совместного пребывания с братом в санатории, где он был занят, работой над портретом В. Брюсова. После совещания с врачами Усольцевым и Оршанским, сестре удалось благополучно совершить с братом переезд в Петербург, где его ждала уже жена, с тем, чтобы, по рекомендации доктора Оршанского, направить его в лечебницу доктора Конасевича, как особенно комфортабельную. Болезнь все чаще прогрессировала, и по совместному решению близких художника, Михаила Александровича стал лечить доктор Бари.
В итоге Врубель потерял зрение…
По воспоминаниям его сестры:
«При входе в лечебницу д-ра Бари Врубель обратился к нему со словами: «Психика моя в настоящее время покойна, полечите мне зрение, доктор». Но, увы! оно было уже безвозвратно утрачено. Сеансы у ассистента известного окулиста Ломберга и совещание о больном с европейской известностью - харьковским проф. Гиршманом результатов не имели. Единственным утешением больному оставались чтение вслух и музыка. В общежитии больных, как назвал то отделение лечебницы, в котором находился брат, посетивший его однажды художник Серов, один из сотоварищей по несчастью был бывший врач и, очевидно, страстный музыкант; он доставлял брату иногда приятные часы, исполняя Бетховена, а другой - музыкант-профессионал чех наигрывал мотивы своей музыкальной родины. Но, конечно, больше всего радовало брата пение жены; она даже изредка приезжала для этого с аккомпаниатором. Сам художник также иногда напевал из оперы «Садко» - песнь варяжского гостя и один любимый романс. Случалось также, что они напевали дуэты. Наряду с музыкой, он жил и чтением, причем указывал сам, что бы он желал в данное время перечесть: так, у доктора Усольцева еще он с живым интересом слушал Историю итальянской живописи Quattrocento и Cinquecento; теперь же желал пересмотреть по возможности западноевропейских и русских классиков. Из последних особенно любил (не считая, конечно, Пушкина и Лермонтова) Тургенева и Чехова: «Стихотворения в прозе» первого и «Степь» второго были перечитаны не один раз. Непростительной ошибкой было с моей стороны не записывать при этом ежедневно полных часто интереса бесед этого столь жестоко преждевременно выброшенного из жизни человека с крайне чуткой, глубокой душой. Перевод брата в последнюю лечебницу имел в виду в значительной степени то обстоятельство, что она находилась на Васильевском острове, вблизи Академии художеств, и представляла, таким образом. некоторые шансы к общению с художественным миром; но, к сожалению, расчет этот не оправдался: брат видимо тяготился и, по возможности, отклонял посещения своих прежних друзей по искусству, так как, очевидно, это причиняло ему слишком тяжелые переживания невозможности для него возврата в эту область».
Свидание начиналось обыкновенно (при благоприятной погоде) с прогулки в саду, что он очень ценил; затем его обед и чтение.
Последнее время было очень тяжелым для Надежды Забелы...
Силы художника постепенно падали. Иногда он говорил, что «устал жить». Сидя в саду в последнее лето своей жизни, он как-то сказал: «Воробьи чирикают мне - чуть жив, чуть жив!» Общий облик больного становился как бы все утонченнее, одухотвореннее. Однажды, в середине февраля, когда Надежда вместе с сестрой художника, пришли к нему на свидание, с ним случился "потрясающий озноб" - началось воспаление легких, переходящее затем в скоротечную чахотку, и через довольно короткий промежуток времени Врубеля не стало.
" Он шел к концу с полным спокойствием, сказав как-то, что через месяц его легкие будут как решето. В последний, сознательный день, перед агонией, он особенно тщательно привел себя в порядок (сам причесался, вымылся с одеколоном), горячо поцеловал с благодарностью руки жены и сестры, и больше уже они с ним не беседовали: он мог только коротко отвечать на вопросы, и раз только ночью, придя в себя, сказал, обращаясь к человеку, который ухаживал за ним: «Николай, довольно уже мне лежать здесь - поедем в Академию». - вспоминала сестра художника...
|
