"Отца (Иван Антонович Зарецкий) помню таким: высокий, с черным буйным чубом, он у него был кучерявым, с рыжей бородой... Отец был бухгалтером, начинал кладовщиком, всю эту лестницу прошел с самого начала.

Мой дед Антон, я его не видел. И он, и бабушка умерли вскоре после революции. Служил в армии, ушел из нее вахмистром. С деньгами. Его род обеднел и он поставил себе цель - вернуть достаток. Содержал казенку - государственную водочную лавку.

Старший его сын, тоже Иван (лет на 15 старше отца)... был по-своему выдающимся, странным. Я видел у него дома, в селе Варварка Полтавской области, где он был учителем, грамоту старшему писарю Первой Конной Армии, подписанную Ворошиловым и Буденным. Учился в Варшавской коммерческой  академии, в Первую мировую был офицером газовой команды. В газовую команду брали самых сильных, решительных, как сейчас космонавтов. В Белополье ходили слухи, что служил в контрразведке Деникина.”

Мать Мария Андреевна (урожденная Коломийцева) - пианистка, учительница музыки.

"Бабушка (по матери) - Анастасия Кондратьевна - это была настоящая фабрика. Она уже с шести лет зарабатывала деньги: шила простые вещи... До революции у нее была серьезная портняжная мастерская...

Моего родного дядю, ее сына Леню убили в бою под Сумами. Он был деникинцем. Тело привезли в Белополье. На похоронах дед выступил, сказал, что сын погиб за правое дело. Поэтому все Коломейцевы позже выехали из Белополья.”

 

"Первые воспоминания о матери - большая материнская любовь. Стройная женщина с высоким круглым лбом и большими глазами. Очень подвижная. Первые воспоминания приходятся на период голода. Сперва мы жили втроем - отец, мать и я. Отец работал кладовщиком на химическом заводе в Юзовке (позднее Сталино, теперь Донецк). потом приехала бабушка с младшей дочкой Олей, красавицей, но больной эпилепсией. Приехало пианино, какие-то вещи, шуба; шуба в которой оказалась мышь. Боже мой! Сколько было визга! Женщины почему-то их очень боятся. Мама одела шубу, а под подкладкой ползла мышь.

Голод. На улицах подбирают мертвых крестьян, среди них много детей. Заводские рабочие едва тянут. Отец в отчаянье ударил кулаком по столу. Молодые, сильные, красивые - работают, а жрать нечего. Бабушка сняла сережки, последние золотые, мама поехала в Мариуполь, в торгсин (торговля с иностранцами). Потом были блины на подсолнечном масле.

Мама работала тапером. Фильмы были немые и шли под фортепьяно. Фильм "Овод". Я иду по сцене к маме. В зале свист - я мешаю. Женщины ходили тогда, в-основном, в красных платках. Чтобы у меня было занятие и я не мешал, достаточно дать бумагу и карандаш и я рисовал...

Мама любила петь и танцевать. Отцу это не нравилось - он был очень ревнив".

“Жили мы рядом со степью... в мае степь покрывалась  красными маками (воронками). Потом все выгорало. Степь держалась зеленой до мая. Молоко летом было горькое - коровы ели полынь.

Зимой все ходили в полушубках. Дорогой полушубок был оторочен смушками - что-то вроде каракуля. Сапоги. Башлык - что-то вроде шапки с длинными концами, которые заматывали на голове. Постепенно, года за два-три, все это исчезло. Вместо кожи - кожемит, вместо полушубка - телогрейка. Но после голодовки была вспышка моды, танцев. Белье зимой полоскали в проруби...

Дети играли самопалами - это был отголосок войны. Самопал  - это кусок небольшой трубы с дыркой для запала, с одной стороны он был заклепан".

"Черный хлеб, кусок, политый подсолнечным маслом и слегка присыпанный сахаром - это была мечта. Был очень удивлен увидав белый хлеб".

"Году в 1933, бабушка пошла святить кулич, а там комсомольцы и девушки в красных платках закидали камнями. Пришла грустная и сказала:"Не добром это кончится. Христос был за бедных, и чего это власть, которая тоже за бедных, делает такой вред душе." Бабушка верила в бога фанатично верно, но по-своему. Она всегда была с иголкой или у машинки, все время шила. А это интересы заказчика и всегда час пик перед праздниками, в том числе и религиозными. Бабушка молилась богу - просила прощения - и работала в святой день, чтобы к обеду сдать работу. Она не варила, не стирала, не убирала - только шила. С утра не любила рано вставать, но легко сидела заполночь. К одежде была равнодушна, но очень любила, чтобы на ногах были красивые туфли. Вспоминала, что только в церковь ходили обутые, а так - босые. Когда голод отступил и работы у нее стало больше, заказчицы - а она была женской портнихой, хоть пошить могла все - приносили разные сладости. Мармелад апельсиновый или лимонные дольки, - особенно на Пасху или пост или на Маковея. Мак, протертый с молоком и вкусными булочками, семга, осетрина, икра черная зернистая и паюсная, сырные бабки, маслины размером с чернослив, разные пирожные...

Были заказчицы, мужья которых потом сидели в Кремле клерками, а то и начальниками. Когда забрали Ивана Ивановича - мужа маминой сестры Лили... бабушка ездила в Москву. Сказали: сейчас ничего сделать нельзя. Он умер на Соловках.

У нашего подъезда часто стояли брички, даже машины заказчиц. Жена начальника финансового отдела шила только у бабушки, потому что у нее был кривой зад и никто больше не мог ей угодить. Она говорила: "Анастасия Кондратьевна, на вас такая стопка доносов, но я ими зад вытираю."

"В 1935-1936 годах началось движение за увеличение добычи угля. Платили немалые, как по тому времени, деньги. В получку шахтер покупал шкафы, столы и даже пианино. Потом это за бесценок пропивалось. С работы шли черные, страшные. Бани при шахтах не было. Мылись дома, в тазике. Семейные сцены кончались воем, дракой, в окно летело все, даже сама жена...

Донбасс. Заводы требовали, кроме рабочих рук, людей, которые могли бы считать, писать. И многие из офицеров царской армии, людей прошлого, работали кладовщиками, бухгалтерами. Когда собирались компании выпить, погулять, все это были свои люди... Как-то отец привел типичного еврея Пиню Хавкина. Он учился с ним в гимназии. Так этот Пиня приехал как ревизор. Пьянка была серьезная. Этот Пиня в знак любви к отцу разбил свои очки, растер их ногами, а утром ходил по комнате дурной с похмелья. И наталкивался на все предметы - был близоруким."

"Жили в заводском поселке. Это такая микрожизнь. Знали где скамейки влюбленных. Мальчишки, и я с ними, ложились под скамейку с иголкой. И когда начинались поцелуи взасос - осторожно кололи ягодицы.

В то время появились мороженое "Эскимо", электрозавивка для дам. Были мастера, которые ходили по домам для этого дела. А так же учителя танцев. Все это где-то 1937-1938 годы. Танго, фокстрот, вальсы, блюзы. Джаза не было. Среди парней ходила легенда, что где-то есть Америка и там есть джаз-банд "Золотая звезда" - все негры. Все было в могучем танцевальном онанизме. Бабушка делала примерки заказчицам. Дамы раздевались и я с большим интересом рассматривал их ляжки и сиськи. Дамы были, большей частью, полные - жены начальников - питались хорошо. Это сейчас инженер - ничто. А тогда была специальная  столовая для инженерно-технических работников. Дамы иногда оставляли бабушке свои талоны и я ходил за обедами."

"В Обидимо (под Тулой) мы попали с Северного Урала, куда в 1941 году эвакуировали завод из Днепродзержинска (Каменского). Сначала поехал завод, потом мы. Ехали с Урала до Обидимо в конце апреля. Голод. На станции Янаул, в Татарии, давали суп. Его варили прямо на станции в большом котле. Покажи командировку - и тебе наливают. Точнее: наливали всем, у кого была кастрюля или котелок... Отец успел получить суп, успел зацепиться за последний вагон. Мать, как всегда не находила себе места: "Пропал Ванечка". Пришел отец, на красных пальцах уже появились белые пузыри ожогов. Суп был немного с жиром, прямо с огня и все это лилось прямо на руки. По дороге за Москвой - колонны немецких машин, черных, мертвых. К зиме немцы не были готовы. Солдаты замерзали в степи, собирались у маленького костра, жгли, в основном, шины от машин. Были и отдельные замерзшие. Дети их переворачивали на спины и катались как на санках. Станции забиты техникой, пушками, засыпаны талым снегом.

В Обидимо никто не сеял. Много зверей, убежавших из Брянских лесов, где была война. Звери: лисицы, зайцы, птицы; земля вся в цветочках вместо хлебов и овощей. Прямо рай."

"... получил повестку в военкомат, пришел. Военком говорит: принеси два мешка муки, иначе пойдешь в армию. Это был январь 1943 года. Я говорю об этом отцу... Он работал главным бухгалтером. Трудно сказать, смог бы он достать эти два мешка, или нет. Но суть не в том. Он мне ответил: "Тебе рано становиться подлецом, иди воевать". Так в начале февраля я пошел воевать."

На передовую Зарецкий не попал, служил в запасном полку художником, рисовал агитационные плакаты и схемы оружия для обучения новобранцев.

Зарецкий вспоминал:"Уже в 1943 году стало ощущаться присутствие союзников-американцев и их помощь. Начали приходить продукты питания. Через отдел помощи семьям военнослужащих распределялась одежда, которую собирали и присылали американцы. Появились американские паровозы и вагоны.”

Демобилизовали Зарецкого через пять месяцев после окончания войны, в октябре 1945 года. Поехал к родителям, в Обидимо. Из Тулы, 25 километров шел пешком, прямиком через поля и перелески. Переходя речку по льду, провалился в ледяную воду. Вылез из воды и еще семь километров прошел до отцовского дома.

В Туле Зарецкий брал частные уроки у живописца Орехова, послал документы в Ленинград в Академию художеств. Ответа не получил.

В 1946 году обратился в Киевский художественный институт. Был приглашен на экзамены. Провалился.

"В институт меня не брали, точнее, я был кандидатом на графический факультет. Покойный ныне Вадим Одайник спросил: "Где ты учился?" По сути - нигде. Тогда он говорит: "Не глупи, куда тебе спешить? Иди в художественную школу. Там есть Геннадий Кириллович Титов, у него есть чему поучиться". Пошел я в школу. Директором был Яблонский - офицер, сапер... Говорит, что я переросток. Пусть директор института даст направление. Вступил в художественную школу. Спать было негде. Родители могли выслать 30 рублей. Буханка хлеба стоила 10. До холодов жил на чердаке института. Общежитие в школе было на 30-35 учеников. Комендантом был Володя Шевчук - так сказать, без платы, по желанию... Он мне сказал:"Хочешь получить койку - спи на полу. Место освободится - оно твое". Койка - бесплатная - это была моя мечта, моя единственная надежда. Я спал на полу не больше 15 дней. Кто-то не выдержал и уехал домой. Это была победа - ночью была кровать, за которую не нужно было платить.

Благодаря Шевчуку я попал в село Горностайполь, где нарисовал немало работ..."

Художественная школа "была расположена в одном из коридоров Художественного института, где с одной стороны были окна, а с другой -  ряды классов. С утра шли занятия по общеобразовательным предметам; после обеда парты убирали и ставили мольберты. Начинались уроки живописи, потом рисунка. Натюрморты и гипсы там стояли всегда, а классы на ночь не запирались. Преподаватели жили тоже в школе, где и было общежитие. Многие рисовали ночью, и не только те кто жил в общежитии, но и киевляне."

Общеобразовательный аттестат у Зарецкого уже был, он посещал только уроки рисования.

"Когда шли общеобразовательные уроки, Виктор рисовал на базарах... На одном из рисунков - фигуры сельских женщин в народной одежде, увешанных венками лука.  Он был использован для экзаменационной композиции, которую оценили высшим баллом."

После года обучения в школе "... не потерял желания стать художником и поехал в Канев на летнюю практику со студентами первого курса. Я старался изо всех сил, но ничего не выходило. Я не мог понять, как рисовать дальше. Ко мне подошел преподаватель института Кость Николаевич Елева и сказал, чтобы я сел ближе к натуре, зацепился за одно какое-нибудь место, например - нос. "Рисуй поверхность, кожу и двигайся дальше по миллиметру". Я послушался совета и начало получаться. Как важно вовремя подсказать!".

В 1947 году принят в Художественный институт. В списках сдавших экзамены его фамилия - на первом месте.

"Однажды в аудиторию зашел невысокий, подвижный, стройный человек в военной форме. Он заговорил и мы были поражены его знаниями. Он очаровал, покорил нас эрудицией. Это был Григорьев. Я решил, что буду учится только у него."

Сергей Алексеевич Григорьев "начал преподавать еще до войны в мастерской Федора Кричевского. С должности доцента его взяли в армию, в которой служили тогда три года. Когда началась война, он заканчивал службу в Киевском артиллерийском училище... <Вместе с училищем был эвакуирован в Саратов> Демобилизовался после войны старшим лейтенантом и был приглашен преподавать в институте...

Была организована мастерская жанровой живописи под руководством Григорьева. Зарецкий пошел в эту мастерскую... Преподаватель очень скоро стал профессором и самым молодым академиком, а со временем и директором института. Он держал в курсе дел в искусстве своих учеников, возил их в Москву, в музеи, показывал фонды музеев, недоступные широкой публике. Использовались разные методы обучения, связанные с традициями старой школы. Каждый студент ставил себе отдельную многофигурную постановку, которую писали много часов... Виктор вспоминает, что было такое - из института не выходил целый год. Общежитие, столовая были при институте. Работал магазинчик с красками, кистями, приходил парикмахер. Была хорошая библиотека. Но была и общая наша беда - бедность. Не было теплой обуви. Хотя Виктор имел повышенную стипендию, денег едва хватало. Кисточки выписывались до последнего волоска. Карандашом рисовали до длинны одного сантиметра, потом его вставляли в трубочку, чтобы можно было держать в руке. Даже сейчас, когда карандашей хватает, Виктор всегда подберет брошенный карандаш и спрячет в коробку."

Отец Виктора в это время работал главным бухгалтером "...Губахинского химического комбината. Это Северный Урал. После войны туда завезли все, что лежало у немцев на складах "Фарбениндустри" - был такой химический концерн. Ну, свезли всякое имущество, разные сундуки. И была материальная опись, что в ней - неизвестно. Просто перечисление - 1,2,3, и т.д. Все было по количественному учету. А оказалось, что в ящиках не химикалии, в них - имущество. Ковры, музыкальные инструменты, фарфор, драгоценности, свезенные немцами со всей Европы. Ну и начался грабеж. Брали все.

... Иван Антонович решил навести порядок: пересчитать, описать, взять на учет. Мать шила платья для жены одного из начальников НКВД и та ей говорит - по секрету: убьют Ивана Антоновича, сама слышала. Я был тогда на третьем курсе - на практике в Каневе. Получаю телеграмму - немедленно приезжай. Бросил все, приехал в Губаху. А дорога такая: от Киева до Москвы, потом в Пермь, оттуда до Губахи 300 километров на север электричкой. Приехал. Мать желтая, каждую минуту прикуривает папиросы, отец какой-то угнетенный. Приехал Превухин, это был министр химической промышленности, посмотрел на это все и говорит: Иван Антонович, бросьте все. Нельзя снять обком, горком, КГБ, мы вас переведем... Отец отказался, ушел из химической промышленности, хотя у него почти пенсия была в кармане - на химии дают раньше. И оказался он в Теплом Озере на Дальнем Востоке. Цементный завод. Еврейская Автономная область."

 

В 1953г. Виктор Зарецкий женился на однокурснице Алле Горской. Она родилась в 1929 г. в Ялте (Крым). Отец ее, Александр Валентинович Горский работал руководителем киностудий - Ленинградской, Киевской, Одесской. Мать, Елена Давыдовна, тоже работала на киностудиях.

Институт Зарецкий закончил в 1953 г. Его дипломная картина в художественном институте - очередь в мавзолей Ленина, получила высший балл. После окончания института остался преподавать в нем, подрабатывал графикой [8].

В 1954 г. у Виктора и Аллы родился сын - Алексей.

В 1955 г. переехал в Донецкую область. "После института лет пять-шесть работал как художник, на шахте. Весной дожди, глухомань, грязь. Я, фанат, решил полотно спустить вниз, чтобы  поработать с натуры. Но для этого нужно на несколько минут остановить грузовой ствол. Никто не соглашается. Ни директор (их, по-моему, называли управляющий шахтой) - нельзя останавливать очень важный процесс, ни начальник треста Снежантрацит - молодой, довольно холеный человек с мутными белыми глазами. А в то время в "Огоньке" была напечатана моя работа "Шахтеры. Смена", которую я на этой шахте написал. И поэтому рассчитывал на поддержку. Но по грузовому стволу идет уголь и от этого зависит план. Я подошел к десятнику по погрузке и говорю: "Иван Данилович, мне нужно за магарыч в шахту полотно опустить". Он говорит: "Я тебе, голуба, за магарыч эту шахту остановлю на сутки и никто не будет знать, как ее запустить".

В час получки многие шахтеры, живших в общежитии, не могли после пьянки доползти до кровати. Старые уборщицы их дотаскивали, укладывали как следует. За это с утра получали 25 руб. (2р. 50 коп. на новые деньги). На шахте я проводил практику со студентами. Мой приятель был с молодой эффектной женой. Дама крупная. Пришли на людской спуск - там сквозняк. Даме ветром задуло юбку на голову. Шахтеры обомлели, увидав среди грязи, пыли и разного железа, проволоки, полные женские ноги выше колен. В мертвой тишине прозвучало: "...твою мать"... 

Я написал портрет дочки главного инженера. Сам главный инженер был весь татуированный: от крейсера "Аврора", вождей мирового пролетариата, лозунгов типа - "с малых лет счастья нет" до сцен любви, переплетенных змеями. Он позволил мне лазить в шахту когда бы я ни захотел. Я тогда рисовал посадчиков. Посадчики - это шахтеры, которые садят кровлю после выемки угля комбайнами. Дело рискованное: замешкался - раздавит. Оставит тумбу для крепления - высчитают из заработка. И все это идет под сплошной матюк. Я, как всегда, девушке в ламповой много не обещал, не принес никаких сувениров и она дала мне лампу, в которой свет погас сразу, как только я залез в штрек (лаву). Что делать? Ждать, чтобы выйти вместе с бригадой - долго. Решил идти сам. Нападали крысы, пока шел людским ходом... Чтобы спастись, решил идти через бремсберг - это проход, где идут вагонетки с углем вверх, а пустые спускаются вниз. Когда выбрался наверх, сам себе не поверил, что все обошлось. Пришел в столовую перед самым концом, выпил 0,75 портвейна. Сидел тут, в прошлом капитан, которого прогнали из армии за кражи. Он был пьяный и только повторял слова, в которых совсем не чувствовалось жалобы: "Я думал, тут люди, а тут такая же сволочь, как я".

На шахте написал картины "После войны", "Жаркий день", "Шахтный двор". "Кульминацией шахтерской темы была большая картина "После смены". Трое людей возле серой стены. Шахтер, молодой парень, лежит, подложив руки под голову. Девушка улыбается, наверное шутит с парнями. Второй парень стоит у стены, курит... Голая правда тяжелого труда... Министр культуры Бабийчук сказал, что после такой картины никто не пойдет работать на шахту. Совсем случайно картина попала в Москву на выставку, где получила диплом первой степени, ее выдвинули на медаль Всемирного молодежного фестиваля в Москве. Но украинское начальство добилось снятия ее с выставки и медали Виктор не получил... С того времени картина 30 лет пролежала в мастерской. В 1990 г... ее приобрел швейцарский коллекционер".

"Потом дело пошло так: Виктор поехал к своему другу в село Горностайполь, около Чернобыля. Он был вдохновлен селом и жизнью крестьян. Начал рисовать сельскую жизнь: в поле, в коровнике, в сельской пекарне. Картина "Сбор льна" имела сильный резонанс в художественных кругах."

Писать Зарецкий не любил, но иногда, под влиянием дискуссий с коллегами, записывал свои мысли. В 1966 году он писал "В прошлом году моим коллегам поручили сделать стелу на границе Белоруссии и Украины. В Минске сказали: "Что вы нам привезли - национализм? (На эскизе белорус и белоруска в народной одежде). Белоруссия - первая республика, избавившаяся от всякого национализма. Рисуйте рабочего и работницу в комбинезонах". Я не был согласен с эскизом, который везли из Киева. Я не согласен, когда этнографией прикрывают национальное... То, что мы сейчас называем национальной культурой, можно связывать только с казачеством, с тем, что было 300-400 лет назад.

Я не согласен и с теми, кто требует рабочего и работницу в комбинезонах. Потому, что настоящий  путь - это путь взаимообогащения, а не взаимной кастрации. Первостепенное значение имеет понимание и ощущение гармонии - я это непосредственно связываю с синтезом. Примитивно я понял это на лугу лет 7-8 назад: язык, рушники, природа, аисты, чарка, песня. Более конкретно: когда  в то же время свою работу, сделанную методом "обнюхивания и облизывания", я внес в хату (хата вся в рушниках), нес как шедевр, а увидел, что это мертвое, мертвое духом, чужое. В хате была гармония, был комплекс неповторимый и невозможный в другом месте. Я ощутил тысячелетия. Это гармония этой земли...

Лет семь-восемь назад жизнь поставила перед художником два вопроса а) модификация традиционных форм; б) ориентация на Запад. Сейчас время финиша и о многом можно сказать конкретно. Модернизация это только модификация. Нет корня, ну сделали модернизацию, а потом что - яма? На Украине влияние Запада было достаточно сильным. Все эти влияния выродились в провинцию. Эпигон и есть эпигон. Жизнь там, где есть развитие, понимание основы как стартовой площадки. Святая обязанность художников - работать над возвращением народу его языка - изобразительного языка...

Отсутствие собственного лица, своей концепции, толкает под разные влияния. Вековечное низкопоклонство, презрение, незнание собственной культуры, приводит к утрате лица. Проходим путь от академизма до стиляжничества. Стиляжничество выросло на чужой помойке. Этот путь от хуторянства к стиляжничеству имеет последнюю остановку - задворки Гамбурга... Пикассовщина - чужое, не имеет земли - как на нашей почве, так и вообще. В народном - не одна сторона искусства (кубизм, фовизм и т.д.) а комплекс."

Период 1956-64 годов вошел в историю СССР как "оттепель" после сталинского правления. В это время зарождается шестидесятничество, сперва как движение за коммунизм с человеческим лицом, "возвращение к ленинским (справедливым) нормам жизни", против коррумпированности и идеологического фарисейства государственной бюрократии. Резче всего шестидесятничество выражалось в требовании сказать правду о репрессиях 30-50-х годов.

Жена Зарецкого, Алла Горская была одним из организаторов Клуба творческой молодежи "Современник" (1959-1964). Вместе с поэтом Василием Симоненко и режиссером Лесем Танюком обнаружила места захоронения расстрелянных НКВД на Лукьяновском и Васильковском кладбищах, в Быковне (Киев, 1962-1963), о чем было сделано заявление в городской Совет народных депутатов. После этого Симоненко несколько раз жестоко избили и он умер от болезни почек в 1963 г. В 1964 году Горская вместе с О.Заливахой, Л.Семиконной, Г.Зубченко и Г.Севрук создали в Киевском университете витраж "Шевченко. Мать". Витраж был уничтожен администрацией университета. Созданная после этого комиссия по обломкам квалифицировала его как идейно несостоятельный. Аллу исключил из Союза художников.

Алла увлеклась монументальным искусством, мозаикой, втянула и Виктора. "В этом она была королевой. Начальная стадия требует огромной организаторской работы. Чтобы создать мозаику или роспись, нужно пройти длинный и трудный путь: получить заказ на определенном объекте, (а это переговоры с заказчиком), делать огромное количество вариантов эскизов и утверждать их в разных советах, комиссиях. Потом идет добывание материалов для исполнения. Нужно создать бригаду - сложный коллектив творческих людей. Дождаться весны, потому что мозаику кладут только летом, проследить, чтобы построили удобные леса..."

"Алла сказала: "Не полезешь со мной на стенку - не увидишь меня в постели". Одна из первых  работ - "Птица" в Донецке 1965, в ювелирной мастерской напротив обкома партии. Я тогда продавал, точнее, мои работы покупали с выставок. Работы небольшие, но деньги были. Потому что членам Союза денег за командировки (суточных) не платили. Плати свои, а это не один день. Это полгода. Алла была под влиянием, точнее, как фанат, была готова работать за идею. Когда прошло уже довольно много времени, я понял - КАК ЭТО БЫЛО. Бойчук в решении стилевого хода брал за основу раннее христианство. Натуральность отклонялась, отбрасывалась. Собственно, все доводилось до чистой формы. Григорий Иванович Синица - я не знаю, была ли это его идея, но он, так сказать, поднял знамя. Во времена М. Бойчука многие сидели и многие погибли. В 60-е годы была так называемая оттепель. Идея возрождения украинского искусства на основе народного. Рядом был Григорий Местечкин. Он все проталкивал, писал. Появились выставки. Мария Примаченко. Собачко-Шостак (убежала под Москву). Повстяной (тоже убежал под Москву). Саенко (солома, инкрустация). Говорили, что учился у брата Федора Кричевского - Василия. На Саенко возлагались большие надежды. Интерьер ("Птица" в ювелирной мастерской) действительно можно было сделать исключительный. И Синица на этой основе сделал свой шаг - так сказать, хотел стать отцом нового движения. Он на одну ногу хромал и был уже в летах. "Птица", как и почти любая мозаика кладется на вертикальной стене, чтобы она держалась прочно и не осыпалась, на стену наварили металлические планки, а потом стальную сетку. Синица хромал, Алла - жена и дама, и мне пришлось с первого этажа на второй перетащить 3 тонны цемента. В гостинице я говорю Алле: "Нафиг себя губить - бросать живопись, где уже что-то начало складываться. И у меня неважный хребет". Все закончилось спором - я ее толкнул, в ней было около 90 килограмм и кровать сломалась.

Когда на следующий день в бухгалтерии я внес деньги на ремонт или новую кровать, все бабы смотрели на меня горящими глазами. Они были уверены, что кровать сломалась  именно тогда..."

Бригада Зарецкого-Горской создала мозаики (смальта, керамика) "Прометей", "Земля", "Огонь" и другие в средней школе № 47 Донецка, "Дерево жизни" и "Птица-мечта" в ресторане "Украина" в Мариуполе.

С начала шестидесятых годов идеалистический коммунизм шестидесятников все больше расходится с официальным коммунизмом государственной машины СССР. Знаком конца оттепели стала отставка в 1964 г. импульсивно-непоследовательного Н. Хрущева с главных государственно-партийных постов и приход к власти "коллективного руководства" Брежнева-Косыгина-Подгорного.

В 1965 году прошли аресты украинской интеллигенции. Алла Горская подала отдельную жалобу прокурору Украинской ССР. Она присутствовала на процессе В. Черновола во Львове в 1967 году, вместе с группой киевлян написала протест против нарушений законности в суде. Шестидесятническое движение превращалось в правозащитное. Горская переписывалась с осужденными правозащитниками, собирала для них деньги, устраивала лотерейные продажи картин в пользу семей осужденных, встречала и поддерживала тех, кто возвращался из лагерей.

В 1968 году Горская и Зарецкий подписали коллективное письмо Брежневу, Косыгину и Подгорному с требованием прекратить противозаконные политические процессы (письмо 139-ти).

"Тут стоит напомнить некоторые сведения о самом письме. Его подписали 139 человек. Первой стояла подпись Сергея Параджанова - он не участвовал в составлении, но настоял на том, что должен быть первым. Среди подписавших были писатели В.Некрасов, В.Стус, Г.Кочур, В.Шевчук, Л.Костенко, Б. Антоненко-Давидович, художники И.Марчук, А.Горская, В.Зарецкий, Г.Севрук, авторитетные ученые, в том числе, математики профессора Ю.Березанский и А.Скороход; тут названы далеко не все имена известных людей. Подписи организаторов Цехмистренко, Бондарчука, Заславской, Свитлычного и Дзюбы стояли соответственно на 3, 5, 6, 9 и 11 местах.

Письмо с подписями было передано "адресатам " в апреле 1968 года. Мне так же пришлось в этом участвовать. Для этого Ирина Заславская и я поехали в Москву. Она отнесла оригинал письма с подписями в приемную ЦК, где оставила для ответа свой домашний адрес. А я отнес экземпляр Петру Якиру.

Реакции власти не пришлось долго ждать. Уже в конце апреля начались проработки "подписантов" (как именно, скажу немного ниже). Должен сказать, что значительная часть "научной группы" оказалась не готовой к такому развитию событий. Воцарилась некоторая растерянность. Во время взаимных обсуждений некоторые подписавшие особое значение уделяли вопросу о перспективной передаче текста на Запад - в то время в массовом сознании был сильный комплекс "отталкивания от Запада", который разрешал критиковать свою власть, но ни в коем случае не передавать эту критику за границу, чтобы "не позорить родину"; этот комплекс умело использовали власть и КГБ. В апреле мы имели основания считать, что письмо еще не попало на Запад и власть хочет воспрепятствовать именно этому; если это не удастся, то начнутся серьезные репрессии. По крайней мере, так рассматривало ситуацию окружение Цехмистренко. В этих условиях ряд подписавших настояли на том, чтобы задержать широкое распространение письма и передачу его на Запад. Не могу вспомнить, было ли решение "подписантов"-ученых согласовано со Свилычным и Дзюбой. Понимаю, что с современных позиций оно выглядит не совсем принципиальным; считаю, что так же оно выглядело и по тогдашним московским нормам, заметно более развитым, по сравнению с нашими, но в наших условиях такого впечатления не было. Так или иначе, меня, как человека, связанного с московскими кругами, попросили это уладить. Приблизительно в конце мая я встретился в Москве с Павлом Литвиновым, достаточно известным диссидентским лидером круга Якира и передал ему нашу просьбу. Литвинов сообщил мне, что наше письмо не пошло ни в самиздат, ни на Запад и обещал некоторое время придержать его. Насколько мне удалось проследить, он сдержал свое обещание; наше письмо было опубликовано со значительной задержкой, и главная часть партийно-кадровых разборок с подписавшими прошла до того.

"Работа" с подписавшими усилилась в первые послеотпускные месяцы (сентябрь-октябрь) - возможно, как часть общего закручивания гаек после подавления пражской весны. Не помню, было ли в том году официальное вмешательство КГБ; во всяком случае, если и было, то формально очень слабое. Решение этой проблемы в то время было поручено партийным органам, благодаря чему ударение было сделано на "покаяние", а собственно расследование проводилось непрофессионально; таким образом, было потеряно время, и через несколько лет, когда за дело взялось КГБ, ему уже труднее было установить ход событий. Выглядело это так. Сперва "подписантов" вызывали на партбюро по месту работы, не заботясь о том, были ли они членами партии (в то время такая компетенция партии не ставилась под сомнение), расспрашивали, кто дал им письмо на подпись, и требовали покаяния. Не берусь сказать, какая часть людей пошла на эти условия. Вообще, за тем, как это происходило у художников и гуманитариев я непосредственно не следил. А Цехмистренки и Бондарчук в своей части взяли всю ответственность на себя. Всем, кому они давали письмо на подпись, разрешили на них ссылаться. Сами же отказались отвечать на вопросы, откуда у них взялось это письмо, ссылаясь на этические причины и каяться не стали.

Затем пошла "раздача наград". В зависимости от местных условий, репутации и поведения "виновных" им могли объявить выговор, исключить из комсомола или партии, уволить с работы. Как ни странно, но на этом этапе подписанты-члены партии имели своего рода "привилегию" - их не сразу выгоняли с работы, а ограничивались выговором или исключением из партии, особо "опасных" увольняли ил выживали с работы уже потом. Нередко после увольнения длительное время - иногда годами - человеку не давали возможности устроиться на работу и, во всяком случае, как правило, навсегда закрывался путь к научной работе. Во многих случаях, когда это считали целесообразным, на месте работы "с воспитательной целью" проводилось публичное обсуждение и осуждение. Чаще всего это имело целью психологическое давление на человека и его потенциальных единомышленников в коллективе и сводилось к беснованию нескольких "идейно выдержанных" товарищей, которые не жалели грязи и угроз по адресу обсуждаемого, а вместе с ним и всех этих антисоветчиков."

"Союз Художников Украины тоже не остался в стороне. Собрали большое собрание художников и стали ругать тех, кто подписал письмо. Люди сидели молча. Атмосфера была гнетущая. На трибуне секретарь горкома партии Ботвин, глава Союза художников Бородай и другие. Поднимается очередной оратор и начинает гневно клейми своих товарищей. Вдруг дверь открылась и в зал вошла Алла Горская со своими товарищами. Все повернули к ним головы. Оцепенение как-то исчезло. Они сели и стали слушать очередного лжеца. Потом она встала и громко сказала: "Это ложь!" - И она пошла к трибуне. Ботвин и Бородай побледнели. Она подошла и сказала твердо: "Прочтите письмо". Нужно сказать, что и раньше в зале звучали просьбы прочитать письмо. Но в президиуме не реагировали. А тут игнорировать было уже невозможно. Пришлось прочитать. И что же? А ничего страшного! В письме вежливо просили еще раз пересмотреть дело Славы Черновола. Никто свергать Советскую власть не требовал. Собрание вздохнуло с облегчением и уже никто не слушал ораторов, каждый из которых чувствовал себя подонком. Конечно, из Союза художников Аллу исключили. Вызвали в партком Союза художников и Зарецкого. Говорили с ним грубо, угрожали никогда не брать на выставки его картины, называли "националистом" и исключили из партии. Потом его вызвали в райком партии для дальнейшего рассмотрения по инстанции решения Союза об исключении. Виктор написал в райком заявление - очень длинное, путаное и неясное. Райком вынес ему строгий выговор, решение об исключении из партии стало недействительным... [6]"

 Возможно, черновиком именно к этому заявлению в райком была объяснительная записка 1969 года, сохранившаяся в архиве Зарецкого. Об этом эпизоде там говорится: "Тяга к информации усилилась. Люди хотят знать и разбираться. И главное - соскучились по идеологической жизни. В душу влили радио <имеются в виду передачи иностранных радиостанций для СССР >. И главным идеологическим оружием стало радио - новости. И в этих передачах одно из главных мест занимали материалы о судах, прошедших в Москве и Киеве. Жалобы, репортажи о лагерях, описания допросов и т.д.

На партбюро мне сказали, что те, кого судили - агенты иностранных разведок. Выходит, что иностранная разведка задумала операцию, а мы ее выполнили. Выходит, что иностранная разведка нашими руками фабриковала злостную клеветническую кампанию против нашей страны... Для меня это очень серьезно. Когда я сказал, что мне больно за репутацию, на партбюро ответили, что плевать на то, что о нас думают за границей. Всей кухни и подробностей государственной политики я не могу знать и это не мое дело. Но результат я могу почувствовать на своей коже. И если факт меня беспокоит, то сказать об этом - моя обязанность, обязанность гражданина. В Древнем Риме было такое определение раба: человек который не интересуется общественной жизнью, всегда сердитый, недовольный и посещает только зрелища.

И когда на партийном бюро я говорил о процессах, то я имел в виду только эту общественную сторону дела. Мне сказали, что я вообще не имею права высказывать свою мысль, у нас демократический централизм и меньшинство автоматически подчиняется большинству; что есть московское радио и газета "Правда", и этого достаточно.

Почему я последовательно выступаю в защиту монументализма? В монументальном искусстве я вижу единственную силу, которая способна противостоять главной силе буржуазного влияния на нас - индивидуализму. Величие монументального искусства проявляется только там, где оно связано с государственной идеей..."

Давление на художников-диссидентов не ограничивалось партийными выговорами.

"Этих людей стали преследовать, чернить, цеплять им ярлыки антисоветчиков, арестовывать, бросать в психушки, выгонять с работы. Пока наши художники оформляли кафе и магазины, их не трогали. Но как только они взялись за мемориальный комплекс "Молодая гвардия", имевший политическое значение, борцы за свободу уде не устраивали начальство столицы Украины. Как это делалось: начали ездить комиссии, создали "Акт по уничтожению работы". Это был последний акт пьесы. Но перед этим вдруг был объявлен конкурс на почти законченную работу. А это, между прочим, сто квадратных метров мозаичной кладки. Никто из художников не откликнулся на это некрасивое предложение. Тогда они создали комиссию и постановили - "Уничтожить!"...

Но в жизни бывают сюрпризы. Так произошло и на этот раз. В Луганской области готовилось торжественное мероприятие в связи с награждением первого секретаря обкома орденом. По правилам это приехал сделать тогдашний председатель Совета министров Украины В. Щербицкий. Орден он вручил, но на банкет почему-то не остался. Освободилось несколько часов и местное начальство повезло его осматривать замечательные места. Приехали они и в Краснодонский музей. Посмотрел Шербицкий мозаику - она ему понравилась. Спросил: "Кто это делал?". Ответили: "Киевляне". Он удивился: "Как киевляне? Почему я не знаю? Ищем художников для оформления дворца "Украина", а они тут работают. Разобраться и доложить." - и уехал. На следующий день прилетели из Киева: "Кто его сюда привез?" Но против Главы Совмина не попрешь. Так и осталась народу уникальная мозаика. Стоит и до сих пор."

"Молодая гвардия" - название подпольной советской молодежной партизанской организации, которая действовала во время оккупации в городе Краснодоне. Ее деятельность описана в романе А. Фадеева "Молодая гвардия", написанном сразу после войны и канонизированном советской идеологической машиной. В пятидесятые годы Фадеев переработал свой роман, поскольку оказалось, что честных комсомольцев он  изобразил как предателей. Новый вариант романа оставался идеологическим каноном вплоть до 90-х годов. Во времена "перестройки" конца 80-х годов опубликованы воспоминания участников Краснодонского подполья, по которым получается, что собственно единой организации не было вообще, а подполье состояло из нескольких групп как советской, так и не советской ориентации (в частности, украинско-националистической). Трудно сказать, что именно было известно об этом художникам. В цитированной выше объяснительной записке Зарецкий пишет:

"В сущности, это комсомольцы, почти дети, которые нашли в себе силу подняться против вермахта. И дело не в том, сколько немцев они убили, тут вся суть в величии духа. Это не романтические могилы, это та вечная активная сила, которая всегда будет напоминать своим примером, как нужно действовать в трудное для Родины время и воспитывать способность к этому.

А что мы видим в жизни? Музей краснодонцев -  пожалуйста - но музей, это ведь совсем другое дело. Это архив, собрание научной документации. Музей может быть историческим, зоологическим, археологическим и т.д. Но при чем тут вечно живая идея величия духа Молодой гвардии? Содержание - одно, а форма - совсем другое. Почему я и говорю, что форма является сущностью смысла. И мы все свое духовное величие, все лучшее, что мы имеем и на основе чего мы должны воспитывать нового человека, вложили в музей.

Мы имеем стадионы, имеем дворцы спорта, но формы для утверждения своего духовного величия не нашли. Речь идет об утверждении нашей идеологии в нашей форме. Только тогда мы можем иметь позицию в борьбе с индивидуализмом...

В основе памятника лежит фиксация личности, индивидуальности. Памятники ставили царям, князьям, разному панству, украшали всякой всячиной.

Мы тоже начали строить памятники Ленину, украшать неудачно, потому что с виду был он человек простой и одет просто. Сделать натуралистично - вроде плохо выходит, - сухо, да и не в документализме ценность. Начинаешь упрощать - выходит болванка. А все потому, что Ленин для нас - символ духовного величия, вершина нашей идеологической мысли...

 Тут без комплексного решения не обойтись, - чтобы были площадки, где можно и в пионеры принять, и в комсомольцы... Только комплекс - от идеологического до скульптурно-архитектурного решения, где будет место и рельефу и мозаике. Для великой художественной идеи индивидуализм является тем мясом и кровью, откуда можно брать те новые находки, которые нужны великому..."

 

КГБ не оставило "разработку " художников. "По Киеву и Украине распространяли слухи о существовании террористической бендеровской организации, направляемой западными спецслужбами. Одной из руководителей этой организации называлась А. Горская...

"Была слежка, часто демонстративная, угрозы неизвестных лиц. От случайных прохожих или попутчиков в транспорте можно было услышать: "Вы доиграетесь, еще не такое будет" и тому подобное. Соседи по коммунальной квартире Ада и Яков Червинские перед отъездом в Израиль в 1973 году рассказывали, что в 1970 году позволили сотрудникам КГБ установить у себя микрофон, направленный на квартиру Горской...

В 1970 году А.Горскую вызвали на допрос в Ивано-Франковск по делу арестованного тогда В.Мороза, где она отказалась давать показания..."

2 марта 1970 г. умерла мать Виктора Зарецкого. Его отец, Иван Антонович около месяца прожил в Киеве с сыном, потом вернулся к себе, в Васильков. Алла просила его отдать швейную машинку Зингер, которой пользовалась еще бабушка Виктора. 27 ноября Иван Антонович позвонил в Киев, что он заказал грузовик для перевозки машинки в Киев на шесть утра. 28-го рано утром Алла поехала в Васильков.

"... когда мать не вернулась 28 ноября, отец не удивился - мать могла отменить перевозку машинки - даже если все было готово - могла взяться готовить еду, убирать в доме, стирать и т.д. Или что-то могло не получиться -машины нет, дед заболел... Отец почти все время был дома, что-то рисовал, занимался домашними делами...

30 ноября отец заказал телефонный разговор - заказ приняли на 16 часов 1 декабря. На следующий день дали абонента в 16-20 - адресата не было. Это означало, что почтальон  подошел к дому, никого не застал и оставил вызов в двери, а на следующий день на переговорный пункт никто не пришел. Отец сразу же выехал в Васильков и примерно в 19 часов стучал в дверь дедова дома. На свежем снегу были только следы почтальона. В доме темно, окна закрыты. Потом отец мне рассказал, что сочетание этих факторов вызвало у него предчувствие, близкое к ужасу - матери нет несколько дней, только следы почтальона и закрытые окна - мать всегда открывала форточку. Постучал к соседке Оксане - никто не открыл двери. Он пошел в милицию - попросить фонарик - ему отказали. Купил в магазине спички - ходил под окнами, жег спички, пытался что-нибудь увидеть. Ничего не было видно. Снова вернулся в милицию. Милиционер пошел с ним к дому с фонариком - осмотрел дверь, окна, но входить в дом отказался - поздно, нужно ломать дверь, звать понятых и так далее. Отец вернулся в Киев и пошел к Надежде Свитлычной в состоянии, близком к прострации. Когда я его увидел, он был на границе нервно-психического срыва. Сказал, что происходит что-то страшное и скоро наша очередь. И в этом он, в определенном смысле, не ошибся. Решили ехать из Киева. Я пошел за билетами.

Надежда Свитлычная 2 декабря сконтактировалась с Евгеном Сверстюком и они вдвоем поехали в Васильков... Сперва они обошли соседей, были в больнице, а в милиции им пришлось проявить некоторую настойчивость, пока добились, чтобы те открыли дом. Милиционер сделал это очень быстро, имея связку ключей. В доме ничто не вызывало подозрений - вроде живут люди и их просто нет дома... Хотели уже идти. Но Надя сказала, что в доме должен быть погреб. Погреб был в кухне, глубиной около полутора метров, небольшой. Милиционер сам его открыл. Вдруг пришел в возбуждение и отстранил их от погреба. Сверстюк видел тело, но уверенности в том, кто это у него не было - видел только голову с белыми волосами... из Киева приехала группа ответственных работников в штатском и вскоре Н. Свитлычная и Е. Сверстюк ехали в Киев служебной машиной. С ними милицейский полковник, навеселе. Говорил глупости Наде и сказал: "Что, не уберегли своего?"

То, что Свитлычная не видела моей матери, а Сверстюк не был уверен, что это была она, а также то, что не было опознания, вызвало у отца позднее состояние, близкое к депрессии - он даже думал: а может в погребе не было тела матери? То,  что в моргу ее обряжали в последний путь художники монументальной секции, как-то проходило мимо его сознания.

В тот же день вечером отца арестовали... "На Горскую было покушение, она жива и дает показания против тебя"... речь шла о том, что его подозревают в преступлении из ревности или в попытке избавиться от жены ради другой женщины... Наконец отцу сказали, что его жена убита и что дед Иван Зарецкий в бегах. Начали интенсивно обрабатывать его: какие были отношения А.Горской и И.Зарецкого? Мог ли последний пойти на убийство невестки? Одновременно отца накачивали тем, что дед в бегах, просили сделать его портрет по памяти (мне показывали этот портрет в васильковской милиции, когда меня задержали).

Отец два дня ночевал в камере, где с ним сидела "подсадная утка". Когда отец на очередном допросе признал, что его отец имел повод убить его жену, они сказали, что он совершил самоубийство и тело его найдено <Тело И.Зарецкого найдено 29 ноября на железнодорожной станции Фастов-2>. Отец записал свои показания. Протоколы предыдущих допросов не составлялись. И нас повезли в Фастов (меня задержали накануне, то есть 3 декабря). Дед лежал на столе с головой, отрезанной на уровне рта. Мы подписали акты опознания и нас отпустили. Электричкой поехали в Киев. Отец был близок к потере сознания - лежал скорченный на скамейке, его тошнило, душили слезы. В Киеве мы едва дошли до дома, поддерживая один другого. Вызвали врача, который сделал отцу инъекцию сильного успокаивающего".

Хоронили Аллу Горскую 7 декабря. "Участникам похорон прикалывали к одежде веточку калины... Гроб не открывали и не выносили из автобуса. Людей было несколько сотен. Пел хор Леопольда Ященко. Мы поняли так, что было указание не открывать гроб, но потом Иван Литовченко и Ирина Левитская, которые вместе с другими собирали ее в последний путь, сказали мне, что они сами так решили, потому что лицо было землисто-зеленого цвета и имело ужасный вид. Их состояние тоже можно понять...

После похорон дед, отец и я поехали к деду Саше. Там были только его знакомые по кино. Психологически отец как будто распадался на части. Он повторял: "Мне прикололи на пальто калину, я ее съел. Алла жива." Его мучила мысль, что дед  Саша мог поверить будто дед Иван убил Аллу. В относительно нормальное состояние отец пришел только через несколько месяцев. Спокойно на эту тему он не мог говорить до самой своей смерти в 1990 году."

В 1989-1992 годах Алексей Зарецкий и общество "Мемориал" требовали возобновить расследование убийства. Прокуратура отказала им, мотивируя это тем, что "по делу было проведено квалифицированное расследование силами следственной группы прокуратуры Киевской области...[5]" В качестве аргументов в пользу обвинения И.А. Зарецкого в ответе прокуратуры указано, что он "длительное время очень отрицательно относился к Горской, презирал ее за то, что она не уделяла внимания семье", а кроме того, "приобрел несколько топоров а так же жидкость для выведения пятен крови". Других доказательств не приводилось. Друзья Зарецких и правозащитники уверены, что преступление было совершено специальным "отделом мокрых дел" КГБ, хотя прямых доказательств этого нет.

"Мы с отцом и дедом в 1970-1971 годах совсем не чувствовали себя одинокими, у нас дома постоянно собирались люди, пришло много телеграмм соболезнования. Приходил Б.Д. Антоненко-Давидович, предлагал материальную помощь, хотя сам был в нелегком положении. Нашим  друзьям тоже было очень трудно... После смерти матери к дому в Василькове, где она погибла, прикрепили несколько кистей калины. Соседка Оксана рассказывала в 1992 году, что теперь она понимает это как символ невинно пролитой крови, но тогда у нее было ощущение, что метят жилища обреченных.

И тогда, и позднее среди людей, не принадлежавших к нашему кругу, активно, вместе с версией о семейной трагедии функционировали два слуха. Это чистая политика - националисты убивают друг друга. А так же версия о том, что "это сделали чекисты и так националистам и надо, все это одно грязное кодло".

"Базовый" слух можно сформулировать так: "Убили какую-то националистку. То ли свои, то ли свекор, то ли отец". Можно предположить, что этот слух был создан в "отделе убийств". И я допускаю, что в эту систему не вписывалось то, что дед - известный организатор кинопроизводства, мать - автор многих художественных работ, отец - выдающийся художник. Это по своей внутренней логике противоречило концепции слуха. Я чувствовал это несоответствие в разговорах со многими людьми. Один мой приятель, бывший носителем этой идеологии, сказал: "Как твой отец может быть выдающимся художником, если у него нет даже звания заслуженного? "

 

"Нужно было жить... Имея высокий авторитет среди архитекторов как художник-монументалист, Виктор взял на себя ярмо по оформлению трех театров. По сути, они делались почти одновременно, но можно установить некоторую последовательность: І - театр в Ивано-Франковске, ІІ - театр в Симферополе,  ІІІ - театр в Сумах...

Архитектура всех трех театров была не слишком интересная: железобетонный четырехугольник с окнами. Нужно было сделать что-то такое, чтобы оживить внешний вид и украсить интерьер, то есть фойе... Нужно было учесть местный колорит и возможности каждой области.

Ивано-Франковск имел хорошую базу художников-прикладников. Это каменщики, резчики по дереву, мастера инкрустаций по дереву и узоров по коже, ткачи ковров и так далее. Замысел заключался в том, чтобы на фасаде вырезать из камня барельеф "Трио музыкантов". В интерьере сделать резные ручки, стены в коврах, рушниках, украшенные тканями, красивые огромные люстры в национальном украинском стиле, еще - керамика.

 В Симферополе кроме ручек на двери и люстр с цветным стеклом были задуманы большие маски метров 9 в высоту из кованной меди с инкрустацией цветным стеклом...

В Сумах можно было использовать местный фарфоровый завод, Поэтому возникла мысль -  на розовом мраморе стены фойе вставить фарфоровых белых лебедей, украшенных подвесками из стекла...

Для обсуждения и утверждения эскизов приходилось ездить в разны концы Украины. Дело все время тянулось и тянулось. Множество комиссий не могли окончательно что-либо решить. Эскизы возвращали на доработку. Денег было в обрез.

В то время в Киеве началось строительство трех консульств: ГДР, Чехословакии и Польши. Архитектором была Галина Добровольская, которая со своим мужем, тоже архитектором, академиком Анатолием Добровольским много ездила по свету и много видела. Поэтому она, зная возможности Зарецкого, пригласила, точнее, уговорила его взяться за оформление залов для приемов.

Виктор согласился. Тем более, что дело с театрами тянулось дальше. Громады строительных министерств еле-еле шевелились. Тут же все горело. Быстро-быстро. Ничего не затягивалось, все шло как по рельсам.

Решено было в консульствах ГДР и Чехословакии сделать огромные панно на всю стену  коллаж из разноцветных тканей, макраме из золотой и серебряной нити и т.д.

В Польском консульстве был замысел - украсить камин мозаикой из бисера и мелких кусочков смальты.

... Пока шло строительства возникло свободное время. Виктор воспользовался предложенной Союзом художников командировкой - "Владивосток-Сахалин". Дали 500 рублей. Он доложил еще 300 рублей и поехал.

Больше 2 месяцев продолжались эти странствия. Поезд шел на восток 10 дней...

После Сахалина Виктор пришел в относительную норму. Сильные впечатления, как клином, выбили тяжелые переживания.

Он привез из странствий 60 рисунков и гуашей и еще больше замыслов..."

В 1973 году дом на улице Репина, где жил Зарецкий, ставят на капитальный ремонт. "Оценивая те дни с расстояния лет, я думаю, что тогда друзья подавали нам максимальную психологическую помощь. Мы с отцом оказались в определенной изоляции позже, причем это было связано с рядом причин, в частности и чисто бытовыми, ведь в 1973 году мы получили квартиру на Минском массиве, куда из центра города приходилось добираться час, а телефона не было."

В  1977 году  Виктор Зарецкий женится на дочери своего учителя С. Григорьева, Мае, тоже художнице.

"Так началась наша семейная жизнь. Первое, что мы сделали - посоветовались, и Витя довольно быстро свернул работу в театрах. Он отдал эскизы - и уже другие доводили их до исполнения. Нужно сказать, что театры стоят и замыслы художника воплощены. В официальных документах, монографиях он записан главным автором-художником...

Консульства были закончены еще до меня.

Мы жили у Вити на Минском массиве. Лето, осень, зима, весна. Потом ехали в мою мастерскую. Там жили. Потом снова возвращались домой на несколько дней. Потом снова ехали уже в его мастерскую. И всюду Витя начинал писать интересные картины. Наши дети уже жили своей жизнью...

В 1980 году в январе мы поселились в Конче-Заспе <дачный поселок> у моего отца. И десять лет прожили в этом прекрасном месте под Киевом..."

"Передо мной фотообои. Море, прибой. Мокрый берег. Полная иллюзия вспененной воды и золотистых туч в голубом небе. Есть на что посмотреть. Художнику бессмысленно с этим соревноваться.

На стене висит ковер, сотканный каким-то мастером. Его цвет и орнамент придуманы автором. Это художественный язык, где использованы орнаментальные символы. Организованный ритм - это уже художественный язык. Это образное мышление. Передает разное настроение. Печаль - радость:

“Червоне –то любов,

А чорне – то журба.”

<красное - это любовь, черное - это печаль (слова из песни) >.

Фотореализм силен документальностью. Натуральность - это не искусство. Ковер превосходит фотографию. Искусство сильнее зрительной информации. Издавна народ знал язык орнамента. Ромб пустой и ромб с точкой посередине. Поле засеянное и поле незасеянное. Приглядитесь к вышивкам на рукавах, рушниках. Там все есть. Много интересного написано об этом в книге академика Рыбакова "Мифология древних славян".

Фотография - достижение техники. Художественный образ рождается в сердце. Можно увлечь зрителя виртуозной техникой, но еще нужно заставить его задуматься...

Искусство должно быть праздником души и оно должно утешать. Собор. Витражи, росписи, иконы, блеск золотых окладов, драгоценная мозаика - все это создает ощущение праздника. Душа пребывает в ауре прекрасного.

В Соборе венчали, крестили, отпускали грехи, правили похоронные службы. Все это превращалось в Соборе в определенное таинство. Был какой-то элемент сказки. Как без этого жить?

А теперь - родился ребенок, его завернули в одеяло и принесли из больницы. И все. Венчание заменили серым ритуалом в загсе. Умер человек - засунули гроб в автобус, отвезли на кладбище и закопали. А где утолить печаль, где выплакать горе? Родился, женился, умер...

На полотно можно смотреть как на музыку линий, пятен, цвета. Рождение чистой формы отбросило понятие "как в жизни". Искусство - это жизнь, переданная художественным языком. Но без знания ремесла и школы нельзя познать язык чистой формы. Если сразу рисовать чистой формой - сразу конец...

Если презрительно относиться к школе рисования, утрачиваются целые пласты, традиции, которые возвратить трудно, а порой и невозможно. Нужны будут годы и годы для восстановления утраченного. Если рядом нет хорошего учителя - бери в учителя Веласкеса и Врубеля. Ремесло всегда должно питаться живыми соками этого могучего дерева...

 В РЕМЕСЛЕ нет прогресса и нет открытий. Все давно известно. Школа не имеет лица. Ремесло - это намертво выученные правила. Каждый начинает сначала. Познать ремесло можно помочь. Но индивидуальному не научишь...

Пуантилизм Сера не породил продолжения. Но если смотреть на пуантилизм как на художественный язык - это могучее оружие. Декоративизм Матисса соединять с пуантилизмом Сера. Организованный ритм - это тоже художественный язык. Ритм веселый  и ритм печальный...

Самое худшее в искусстве - однозначность...

Работа пойдет, если зацепишься за какой-нибудь кусок: нос, ноздри, ухо, слезник. Тут понятие "целое" отсутствует. Есть работа. Все время смотреть: целое - отдельное. Разобрал переносицу - смотри, как это соотносится с носом, потом с головой. Посмотрел переносицу со слезником, потом смотри со скулой,  с ухом, с головой.

Не думай, что нарисуешь контур головы и, набив его деталями, получишь хороший рисунок. Процесс идет  волнами: целое - отдельное и т.д. Чем точнее будет рисование деталей, тем точнее будет весь рисунок. Приблизительность - это туман. К туману можно присоединить только туман.

Когда рисуешь - не маши зря головой...

Хочу сказать о силе Сецессион, который очень люблю. Сецессион - от латинского - отделение от чего-то.

Художественное течение Сецессии возникло в Европе в 1892-1905 годах. Художники объединились против официального академического искусства, которое зашло  в глухой угол, стало тиражироваться, перестало отвечать времени.  Для Сецессии огромное значение имело знание различных художественных языков: египетского, греческого, японского, мексиканского, языка византийской иконы...

Художник-профессионал отбирает то, что ему нужно. После этого он как бы рождается заново. Вливает свое, национальное. Пикассо многое взял от негритянского искусства. Он умел перерабатывать на свой лад (стиль) картины других художников. Посмотрите его серию к картине Веласкеса "Менинья". Для таких работ техника Репина не нужна. Нужна другая форма. Густав Климт прекрасно рисовал. Он нашел свой чудесный стиль, который не спутаешь ни с чем.

Каждый художник должен думать о своем стиле. Тогда он становится уникальным мастером. Стиль Пикассо. Стиль Шагала. Стиль Климта."

С 1970 по 1984г. работы Зарецкого не экспонируются и не упоминаются в печати. В 1989 г. друзья художника устраивают его выставку в Киевском доме ученых. 29 работ закупают на аукцион "Кристи".

В. Зарецкий умер 23 августа 1990 г. Похоронен на Берковцах в могиле матери, рядом с отцом.

источник: http://www.zaretsky.kiev.ua/

 

Сейфы и замки "Лука"